October 24th, 2016

Глава МИД Германии: Санкции «по-украински» в Алеппо не сработают


Господин министр, перемирие в Алеппо длилось до вчерашнего дня, до 18 часов. С 18 часов вчерашнего дня снова идут интенсивные бои. Есть также сообщения, согласно которым осуществляются авиаудары. Возможно, было неправильно не сформулировать на саммите ЕС четкую угрозу о санкциях в отношении России?

ФРАНК-ВАЛЬТЕР ШТАЙНМАЙЕР, министр иностранных дел Германии: Нет. Я думаю, в конечном итоге это, возможно, было даже умно. Всем хотелось бы считать, что угроза санкций предотвратила бы положение в Сирии и в первую очередь в Алеппо. Полагаю, мы не можем судить об этом чисто бюрократически. Это может быть хорошо, чтобы получить хорошие заголовки на следующее утро. Людям в Алеппо это в действительности не поможет. Речь идет о поиске возможностей для открытия гуманитарных коридоров, по которым мы доставим продукты и воду на восток Алеппо, а также о том, как транспортировать оттуда раненых. Для этого был важен не отказ от угрозы санкций, а переговоры, которые проходили параллельно в Лозанне, в том числе с Россией. Три дня перемирия, которые у нас сейчас были, – этих примерно трех дней было недостаточно, я всегда об этом говорил. Это могло быть только началом. Отсюда теперь должно возникнуть продолжительное перемирие.

И все-таки дополнительный вопрос: мы слышали, что канцлер Германии на саммите ЕС была бы очень рада, если бы в финальном заявлении саммита ЕС содержались новые угрозы санкций в отношении России. Действительно ли вы и госпожа канцлер имеете разногласия по этому вопросу?

ФРАНК-ВАЛЬТЕР ШТАЙНМАЙЕР: Если меня верно информировали, речь на саммите ЕС, в заключении по саммиту ЕС, шла о том, оставить ли доступными инструменты на будущее, но не было речи о каком-либо конкретном решении по санкциям.

Однако и для вас, господин Штайнмайер, к этим инструментам относится – не в данный момент, но в принципе, в крайнем случае – угроза ввода санкций?

ФРАНК-ВАЛЬТЕР ШТАЙНМАЙЕР: В прошлом мы уже принимали решение о санкциях в связи с конфликтом вокруг Украины – в том числе для того, чтобы создать давление не только политическое, но и экономическое. То, что, возможно, действует или подействовало в отношении украинского конфликта, совсем не обязательно должно подходить для совершенно другого конфликта в Сирии. Здесь речь идет о том, что мы в действительности можем сделать для людей в Сирии, особенно в Алеппо. Я опасаюсь, что, скажем так, возврат к решениям, которые применялись в других конфликтах, как сейчас санкции, в данном случае, в Сирии, при гуманитарной катастрофе едва ли будет действенным. Потому что санкции действуют слишком медленно и не помогут открыть гуманитарный коридор. Напротив, возможности для переговоров, которые нам крайне необходимы, могут снова закрыться.

Бельгия ждет от России извинений за ложные обвинения в ударе под Алеппо


Отношения между Москвой и Брюсселем остаются напряженными. Напомню вам, что Россия обвиняет Бельгию в смерти по меньшей мере шести гражданских в результате бомбардировки в Сирии. Вчера был вызван посол Бельгии в Москве, и он вновь повторил: «Номера самолетов, которым предъявляются обвинения, не соответствуют номерам наших истребителей F-16, которых вообще не было в этой зоне на момент происшествия». Репортаж Жана-Франсуа Нолле.
Российский информационный канал «Россия 24» открыл свой вчерашний выпуск новостей сюжетом о трениях между Россией и Бельгией.

ТЕЛЕВЕДУЩИЙ: Руководство ведомства призвало Бельгию провести объективное расследование авиудара по сирийскому Хасаджеку.

На этой неделе русские уже предствили доказательства, которыми, по их словам, они распологают. Согласно этим данным, два бельгийских истребителя F-16 нанесли авиаудар по сирийской деревне, в результате чего погибли мирные жители. Вчера посла Бельгии в Москве вызвали в российское министерство иностранных дел. В Брюсселе министр обороны и генштаб бельгийской армии объяснились перед парламентcкой комиссией на закрытом заседании. И вновь Бельгия подтверждает, что не участвовала в этих бомбардировках.

ФРЕДЕРИК ВАНСИНА, командующий воздушным компонентом ВС Бельгии: Некоторые номера электронной системы самолетного опознавания действительно соответствуют конкретным самолетам. Русские предоставили несколько номеров. Но они совершенно не соответствую номерам наших бельгийских самолетов.

Небольшое объяснение нам предоставили в центре воздушной обороны ВС Бельгии, расположенном в коммуне Глон - между Льежем и Маастрихтом. На этих радиолокационных изображениях видны передвижения всех самолетов над территорией Бельгии. У каждого самолета есть свой уникальный код, который поступает в радиоответчик. Истебители F-16 также обладают кодом, которые виден только на радарах НАТО, и то только в теории.

РАЛЬФ БРИЕРС, командующий Центом военного контроля за воздушным пространством Бельгии: Русские умеют читать наши коды, это так.

Что касается изображений, которые показали русские, то это не радиолокационные изображения, а своего рода видеоанимация.

РАЛЬФ БРИЕРС: На кадрах, которые Россия показала по телевидению в качестве доказательства того, что самолеты с опознавательными кодами, приписываемыми Бельгии, пролетели над Алеппо, мы увидели всего лишь некую анимацию, сделанную в программе PowerPoint и не имеющую никакого отношения к радиолокационным изображениям.

Бельгия настаивает на своем и ждет извинений от России.

СТИВЕН ВАНДЕПУТ, министр обороны Бельгии: Я, в общем, понимаю, что извинений не будет. Думаю, важно, чтобы эта ситуация дальше не обострялась. Мы должны понять, как мы можем доходчиво показать России, что она действительно допустила ошибку.

Для бельгийской стороны этот инцидент еще не завершился, и нельзя быть уверенными в том, что он исчерпал себя для русских.

Не хнычь, агрессор!



ТАЛЯРОНОК Иван

Удивляет не забывчивость польских вождей — для них эта забывчивость выгодна и объяснима. Удивляет забывчивость, граничащая с великодушием, которая царит в русском общественном мнении.

Сейм Польши и Верховная рада Украины приняли «Декларацию памяти и солидарности», в которой осуждают действия СССР в 1939 году и обвиняют нашу страну в развязывании Второй Мировой войны.

Воссоединение белорусского и украинского народов названо в этой декларации «грубым нарушением международного права». Советский Союз, наравне с гитлеровской Германией, предстаёт агрессором, захватившим чужие земли, а Польша и Финляндия — его невинными жертвами.

По тому, как давно уже освещаются предшествующие войне события в европейской прессе, складывается впечатление, что до 1939 года европейская политика творилась ангелами в кипенно-белых ризах, и только с приходом тирана Сталина вдоль незыблемых и неоспоримо легитимных границ проступи пятна крови.

А заглянуть в совсем недалёкое прошлое и понять, что история этого спора началась вовсе не в тридцать девятом — не хватает элементарной добросовестности.

Удивляет не столько забывчивость, которую регулярно демонстрируют польские вожди — для них эта забывчивость выгодна и потому объяснима.

Удивляет та забывчивость, граничащая с наивным великодушием, которая царит в русском общественном мнении.

Когда нас обвиняют в сговоре с Гитлером, наши оправдания не идут дальше того, что Англия, Франция и Польша вели себя точно так же, когда делили Чехословакию. Наш горизонт познания раздвигается при этом всего на один год, до Мюнхена, или в самом крайнем случае — до 1934 года, до аналогичного пакта Берлин-Варшава.

Но почти никто никогда не говорит, что старые западные границы СССР возникли в результате польской и финской агрессии. Эту агрессию Варшава и Хельсинки совершили, когда наша страна, раздираемая гражданской войной, переживала национальную катастрофу и потому не могла дать достойного ответа. Действия Советского Союза в 1939 году были только восстановлением порушенной справедливости, симметричным ответом на польскую и финскую агрессию в момент, когда агрессоры сами оказались в невыгодном положении.

О том, что Советский Союз напал на Финляндию в 1939 году, помнит каждый финский (да и польский, пожалуй) школьник. У нас же почти никто даже из почтенных учёных мужей не помнит, что до этого Финляндия дважды (!) нападала на советскую Россию.

Редкий русский может сказать, что такое «клятва меча». А это клятва, которую барон Маннергейм произнёс весной 1918 года, пообещав своему народу, что не вложит оружия в ножны, пока с Финляндией не воссоединится вся так называемая «восточная Карелия», куда он также включал Кольский полуостров, русские города Мурманск, Петрозаводск, Олонец, — до самого Белого моря.

Мало кто знает, что к весне 1919 года финнами были оккупированы обширные российские территории вплоть до Ладоги и Онеги, а в мае войска Маннергейма попытались овладеть Петроградом и даже форсировали реку Свирь, то есть зашли дальше, чем войска гитлеровского блока в сорок первом.

То, что после всего этого каким-то идиотам (или подонкам?) пришло в голову вывесить посреди Питера барельеф господина Маннергейма, — свидетельство полного исторического беспамятства. С таким же успехом можно было водрузить на улицах пережившего блокаду города профиль автора плана «Ост» Розенберга. (А что? Тоже наш прежний соотечественник и тоже с большевиками воевал…)

Почти совсем никто не знает, что, вырвав у России территориальные уступки благодаря гражданской войне, финны не остановились и спровоцировали новую войну зимой 1921–22 годов. Правда, в финской литературе этот конфликт описан не как война Финляндии с СССР, а как «карельское освободительное восстание с участием финских добровольцев».

Но тогда будьте последовательны, господа! Почему тогда донбасское освободительное восстание с участием русских добровольцев вы называете агрессией России? Остановитесь на чём-нибудь одном: либо агрессия, либо освободительное восстание.

Что касается польского вторжения в Россию, то там никакого «освободительного восстания» и за уши не притянешь. Пока русские разбирались между собой, пока Фрунзе и Ворошилов воевали с Колчаком и Деникиным, войска Пилсудского перешли западную границу бывшего Царства Польского, и начали хватать всё, что плохо лежит.

Выступая в апреле 1919 года во взятой поляками Вильне, Юзеф Пилсудский провозгласил своей целью восстановление Речи Посполитой в прежних границах, то есть до Пскова, Смоленска и Чернигова.

Правда, это в польских учебниках агрессией не считается. Это, по их мнению, просто восстановление старых границ полуторавековой давности.

Но если Пилсудскому можно восстанавливать границы полуторавековой, а то и трёхвековой давности, почему Сталину нельзя было восстановить границы, существовавшие всего-то двадцать лет назад? Тем более, что ни кусочка собственно польской земли Сталин не взял, исключительно белорусскую и украинскую.

Напомню к тому же, что ещё в 1919 году советское правительство предлагало полякам решить дело миром, проведя в Белоруссии референдум: с кем захотят жить белорусы, с тем пусть и остаются. Поляки на референдум не согласились (как и румыны при оккупации Бессарабии) по вполне понятной причине. Исход этого референдума был очевиден: белорусы и в 1919 году, и в 1939-м предпочитали жить не с западными оккупантами, а с русскими братьями.

Поклонники западной демократии очень любят рассуждать о свободах и демократических институтах, но когда речь заходит не о сложных системах манипуляции, а о прямом волеизъявлении народа, — хоть в Белоруссии в 1919-м, хоть в СССР в 1991-м, хоть в Крыму, хоть на Донбассе, — их это почему-то не устраивает. Странная, фальшивая демократия получается!

Но мы не о демократии здесь ведём речь, а об агрессорах и границах. Главный вывод: граница, установленная тогда между СССР и Польшей, была не результатом мирного и справедливого урегулирования, а результатом польской агрессии. Эта граница, разорвавшая на куски Украину и Белоруссию, не могла быть признана нашими народами, как поляками не признавался раздел Польши.

И нечего по этим границам проливать слёзы. Они не были продуктом международного права в рафинированном юридическом понимании. Они возникли по «праву сильного» и по «праву сильного» же были пересмотрены.

Накануне назревавшей Мировой бойни (а если кто-то думает, что её можно было избежать путём дипломатических реверансов, то я завидую его наивности) у Советского Союза не было никаких мотивов церемониться с суверенитетом вчерашних агрессоров — Польши и Финляндии. Позиция Кремля была не только местью за прошлую агрессию 1918–1920 годов. Это была также попытка максимально нейтрализовать агрессию грядущую.

Ведь никто не отказался от планов «Великой Финляндии» с Мурманском и Петрозаводском. Никто не отказался от планов «Речи Посполитой» до Смоленска и Чернигова. Это была неприкрытая позиция ведущих политических сил в Хельсинки и в Варшаве. На чьей стороне воевали бы Польша и Финляндия, дойди Гитлер до осуществления своего главного замысла — нападения на Советский Союз — сомневаться не приходилось.

Поэтому не хнычь, агрессор! Влез в чужой огород, получил по шапке — вини себя, а не соседа, который оказался сильнее, возвратив свою землю.

«Мы клевещем, доносим. И опять хотим в клетку» Речь Константина Райкина


24 октября руководитель театра «Сатирикон» Константин Райкин выступил на седьмом съезде Союза театральных деятелей России с большой речью против цензуры — и о борьбе государства «за нравственность в искусстве». Аудиозапись была опубликована в фейсбуке Ассоциации театральных критиков; «Медуза» публикует полную расшифровку речи Райкина.

Сейчас я буду говорить немножко взбалмошно, так сказать. Потому что я с репетиции, у меня еще вечерний спектакль, и я внутренне немножко сучу ножками — я привык заранее приходить в театр и готовиться к спектаклю, который сыграю. И еще как-то мне довольно сложно говорить спокойно на тему, на которую я хочу [сейчас говорить]. Во-первых, сегодня 24 октября — и 105 лет со дня рождения Аркадия Райкина, я вас всех поздравляю с этим событием, с этой датой. И, вы знаете, я вам так скажу. Папа, когда понял, что я стану артистом, учил меня одной вещи; он как-то в мое сознание вложил одну такую вещь, он называл это — цеховая солидарность. Это некая этика по отношению к занимающимся одним делом вместе с тобой. И, мне кажется, сейчас время про это вспомнить всем.

Потому что меня очень тревожат — я думаю, как и вас всех — те явления, которые происходят в нашей жизни. Эти, так сказать, наезды на искусство, на театр, в частности. Эти совершенно беззаконные, экстремистские, наглые, агрессивные, прикрывающиеся словами о нравственности, о морали, и вообще всяческими, так сказать, благими и высокими словами: «патриотизм», «Родина» и «высокая нравственность». Вот эти группки оскорбленных якобы людей, которые закрывают спектакли, закрывают выставки, нагло очень себя ведут, к которым как-то очень странно власть нейтральна — дистанцируется. Мне кажется, что это безобразные посягательства на свободу творчества, на запрет цензуры. А запрет цензуры — я не знаю, как кто к этому относится, а я считаю, что это величайшее событие векового значения в нашей жизни, в художественной, духовной жизни нашей страны… Это проклятие и многовековой позор вообще отечественной нашей культуры, нашего искусства — наконец, был запрещен.

И что сейчас происходит? Я сейчас вижу, как на это явно чешутся руки кого-то — это изменить и вернуть обратно. Причем вернуть обратно не просто во времена застоя, а еще в более давние времена — в сталинские времена. Потому что с нами разговаривают наши начальники непосредственные таким лексиконом сталинским, такими сталинскими установками, что просто ушам своим не веришь! Это говорят представители власти, мои непосредственные начальники, господин [первый заместитель министра культуры Владимир] Аристархов так разговаривает. Хотя его вообще надо переводить с аристархского на русский, потому что он говорит языком, которым просто стыдно, что от имени министерства культуры так человек разговаривает.

Мы сидим и слушаем это. Мы чего — не можем как-то высказаться все вместе?

Я понимаю, у нас довольно разные традиции, в нашем театральном деле — тоже. Мы очень разобщены, мне кажется. Мы достаточно мало интересуемся друг другом. Но это полбеды. Главное, что есть такая мерзкая манера — клепать и ябедничать друг на друга. Мне кажется, это просто сейчас недопустимо! Цеховая солидарность, как меня папа учил, обязует каждого из нас, работника театра — артиста, режиссера ли, — не говорить в средствах массовой информации плохо друг о друге. И в инстанциях, от которых мы зависим. Ты можешь сколько угодно быть не согласным творчески с каким-то режиссером, артистом — напиши ему смску злобную, напиши ему письмо, подожди его у подъезда, скажи ему. Но не надо в это вмешивать средства массовой информации, и делать это достоянием всех. Потому что наши распри, которые обязательно будут, будут, творческое несогласие, возмущение — это нормально. Но когда мы заполняем этим газеты и журналы, и телевидение — это на руку только нашим врагам. То есть тем, кто хочет прогнуть искусство под интересы власти. Маленькие конкретные идеологические интересы. Мы, слава богу, от этого освободились.

Я помню: мы все родом из советской власти. Я помню этот позорный идиотизм! Это причина, единственная, по которой я не хочу быть молодым, не хочу вернуться туда опять, эту мерзкую книжку читать. А меня заставляют читать эту книжку опять. Потому что словами о нравственности, Родине и народе, и патриотизме прикрываются, как правило, очень низкие цели. Не верю я этим группам возмущенных и обиженных людей, у которых, видите ли, религиозные чувства оскорблены. Не верю! Верю, что они проплачены. Так что — это группки мерзких людей, которые борются незаконными мерзкими путями за нравственность, видите ли.

Когда мочой обливают фотографии — это что, борьба за нравственность, что ли? Вообще не надо общественным организациям бороться за нравственность в искусстве. Искусство имеет достаточно фильтров из режиссеров, художественных руководителей, критиков, души самого художника. Это носители нравственности. Не надо делать вид, что власть — это единственный носитель нравственности и морали. Это не так.

Вообще, у власти столько соблазнов; вокруг нее столько искушений, что умная власть платит искусству за то, что искусство перед ней держит зеркало и показывает в это зеркало ошибки, просчеты и пороки этой власти. А не за то платит власть, как говорят нам наши руководители: «А вы тогда и делайте. Мы вам платим деньги, вы и делайте, что надо». А кто знает? Они будут знать, что надо? Кто нам будет говорить? Я сейчас слышу: «Это чуждые нам ценности. Вредно для народа». Это кто решает? Это они будут решать? Они вообще не должны вмешиваться. Они должны помогать искусству, культуре.

Собственно, я считаю, что нам надо объединиться. Еще раз говорю: нам надо объединиться. Нам надо плюнуть и на время забыть о наших художественных тонких рефлексиях по отношению друг к другу. Мне может сколько угодно не нравиться какой-то режиссер, но я костьми лягу, чтоб ему дали высказаться. Это я повторяю слова Вольтера вообще. Практически. Ну, потому что такие качества высокие человеческие у меня. Понимаете? А вообще, на самом деле, если не шутить, то мне кажется, это все поймут. Это нормально: будут несогласные, будут возмущенные.

В кои-то веки наши деятели театра встречаются с президентом. Это встречи такие — нечастые. Я бы сказал, декоративные. Но все-таки они происходят. И там можно решить какие-то серьезные вопросы. Нет. Почему-то и здесь начинаются предложения установить возможную границу трактовки классики. Ну зачем президенту-то устанавливать эту границу? Ну зачем его в эти дела… Он не должен вообще этого понимать. Он не понимает — и не нужно ему понимать. И вообще, зачем устанавливать эту границу? Кто на ней будет пограничником? Ну не надо это… Пусть ее трактуют… Кто-то будет возмущен — замечательно.

У нас вообще в театре происходит масса интереснейших вещей. И масса интересных спектаклей. Ну, масса — я называю, когда много. Я считаю, это хорошо. Разных, спорных, прекрасных! Нет, мы опять почему-то хотим… Мы друг на друга клевещем, доносим иногда — прямо вот так, ябедничаем. И опять хотим в клетку. В клетку-то зачем опять? «Чтоб цензура, давайте!» Не надо, не надо! Господи, что же мы утрачиваем и сами отказываемся от завоеваний? Что же мы иллюстрируем Федора Михайловича Достоевского, который говорил: «Только лиши нас опеки, мы тут же попросимся обратно в опеку». Ну что же мы? Ну неужели он такой гений, что и на нас настучал на тыщу лет вперед? Про наше, так сказать, раболепство.

Я предлагаю: ребята, нам нужно внятно высказаться по этому поводу. По поводу этих закрытий, а то мы молчим. Почему мы молчим все время? Закрывают спектакли, закрывают это… Запретили «Иисус Христос — суперстар». Господи! «Нет, кого-то это оскорбило». Да, оскорбит кого-то, и что?

И церковь наша несчастная, которая забыла, как ее травили, уничтожали священников, срывали кресты и делали овощехранилища в наших церквях. Она начинает действовать такими же методами сейчас. Значит, прав был Лев Николаевич Толстой, который говорил, что не надо соединяться власти с церковью, иначе она начинает не богу служить, а власть обслуживать. Что мы в большой степени наблюдаем.

И не надо (неразборчиво), что церковь будет возмущаться. Ну, ничего! Не надо сразу закрывать все. Или, если закрывают, надо реагировать на это. Нам вместе. Вот попытались там что-то сделать с Борей Мильграмом в Перми. Ну, вот как-то мы встали дыбом, многие. И вернули его на место. Представляете? Наша власть сделала шаг назад. Совершая глупость, сделала шаг назад и исправила эту глупость. Это потрясающе. Это так редко и нетипично. Мы сделали это. Вместе собрались и вдруг высказались.

Мне кажется, сейчас, в очень трудные времена, очень опасные, очень страшные; очень это похоже… Не буду говорить, на что. Но сами понимаете. Нам нужно вместе очень соединиться и очень внятно давать отпор этому.

О Кузнецове. Корабле и Авианосце


Алекс Дубас
Я служил на «Адмирале Кузнецове». В 1990м году он назывался еще «Тбилиси» и проходил ходовые испытания Черным морем. На борту, вместе с недоукомплектованной командой, уживалось еще несколько сотен рабочих-корабелов из города Николаев.
Наша часть называлась «БЧ-6», где цифра шесть означает, что матросы - имеют отношение к авиации. Так оно и было. В наши задачи входило патрулирование на катере вокруг корабля во время учебных полетов. Мы, водолазы, в полном снаряжении покачиваясь на волне, караулили на случай, если истребитель упадет в воду. Слава богу, такого не случилось.

Гордился ли я тогда, что служу на самом большом корабле советского флота?

Нет. Не знаю кем надо быть, чтобы гордиться, что ты существуешь в аду. Потому что красивое предложение про патрулирование во время полетов – это то, что я потом, спустя годы, рассказывал знакомым, когда речь заходила об армейской службе. Большая же часть служебного времени уходила на сохранение собственного здоровья и жизни. Дедовщины (на флоте это явление называется «годковщина») на нашем корабле – практически не было. Она была напрочь задавлена «землячеством». Больше шестидесяти процентов личного состава представляли собой этнические группировки с Кавказа и из Средней Азии. Этих ребят нельзя было называть моряками. Половина из них не говорила на языке, на котором принимала присягу. В их кубриках висели ковры и готовился плов. Все свои обязанности они делегировали вновь прибывшим молодым. Как вы догадываетесь, «делегировали» здесь очень политкорректное определение.

Я преувеличу, если скажу, что драки, переходящие в побои у нас были каждый день. Два – три – четыре раза в сутки - вот норма. Однажды я попал в наряд на камбуз. Старший кок Аббас велел мне выкинуть за борт около сорока килограммов – четыре больших пачки – хека. Оставив на приготовление ухи для команды еще сорок. Почему? Ему просто лень было разделывать рыбу, даже нашими руками. Я бросал эти коробки в море и недоумевал: как же так? Ведь это самый большой и сильный корабль нашего флота. Ну как же так может быть? Так, что нижние трюмы превратились в свалку, да такую, что гниют переборки – и это на первом году жизни авианосца? Так, что на этой огромной территории может запросто исчезнуть человек (и не один) прячась от побоев? И только спустя недели можно было найти следы его жизнедеятельности. Офицерам жаловаться не было никакого смысла. Что происходило в 90 е годы в нашей стране - знают все, и флот в общем контексте – не исключение.

Но были и счастливые моменты. Когда на утренней приборке я драил закрепленную за мной часть взлетной палубы – это были минуты свободы. Возможность оглядеться вокруг, подышать свежим морским бризом. Когда о тебе забывали и ты с ребятами мог зашхериться где-то и мечтать о том, что будет после службы. Когда ночью работали на юте и нашли время и смелость купаться в открытом море и тела наши светились от цветущего планктона и мы ощущали себя электрическими людьми. Как парень из нашего призыва подарил нам буханку теплого хлеба – только что из корабельной пекарни – и мы ее медленно ели, глядя на закат. Всякое было.

Но самое невероятное счастье - когда буксир повез меня в сторону Севастополя. Я уезжал от корабля навсегда. Уезжал учиться. Обнял на прощание друзей. И за весь путь до причала так ни разу и не обернулся на громадину авианосца.

Да, авианосцем его называть - нельзя. Правильное определение – ТАКР, тяжелый авианесущий крейсер. Но все последующее время и я, и мои товарищи, и все кто там служил и служит – называли и называют этот корабль авианосцем. Так сложилось.

Время шло. Предохранительный клапан в мозгу человека не дает выйти наружу плохим воспоминаниям. Я стал потихоньку гордиться былой службой на авианосце. Забылись бесконечные драки, зарубцевались шрамы и «только бы не сдаться, только бы не прогнуться» - осталось в прошлом. Напротив – вспоминалось что-то важное. Разговоры с друзьями в тишине, на рейде. Кино на простыне. Авралы, когда в жару, смеясь, поливали друг друга водой…

Страна распалась и сменила название. Корабль тоже поменял имя и флаг. Я следил за его судьбой. Вот он ушел на север. Вот стал флагманом флота. Ребята, что остались после меня сообщали в письмах, что, по мере обретения странами независимости, списали с корабля сначала прибалтов (было жаль – хорошие специалисты), потом азербайджанцев (вздохнули свободнее – из кубриков исчезли казаны и открытый огонь под ними), потом демобилизовали грузин, армян, среднюю азию. На корабле образовался вакуум, а потом потихоньку началось то, что можно было более-менее назвать службой. Годы были голодные. Полеты практически не проводились, но что-то там почистили, что-то подлатали. На учениях «Кузнецов» показал себя неплохо… Вот его уже столько лет пытаются поставить на ремонт, но все не хватает денег. Как там сейчас? Наладилась ли служба? Стали ли не такими беспомощными, а - более уверенными офицеры? Прекратили ли сваливать мусор в нижние отеки?... А потом корабль пропал из моего поля зрения на 25 лет.

И вот теперь он идет через Ла-Манш.

Я, в отличии от сетевых знатоков, не знаю почему над ним такой дым. Когда у нас были ходовые испытания – такого не было, хотя пожарные машины стояли с самого начала истории авианосца. Другие, конечно, машины. Но, наверное – так положено по штатному расписанию. Кроме машин, у нас на борту были, к слову, еще и подъемный кран и два трактора.

Сейчас, когда «Кузнецов» попал в таблоиды и стал объектом насмешек тысяч людей, я пережил противоречивые чувства.

Представьте самый неуютный дом, в котором вам доводилось жить продолжительное время. Я не знаю, что это может быть: интернат, казарма, госпиталь, роддом в поселке городского типа… Но это – ваш дом. Часть вас, как ни крути, вашей истории, вашей судьбы. Представьте, сейчас его показывают по всем каналам и смеются над ним. Приводят в пример другие дома, иностранные – лучше и комфортабельнее. Говорят что ваш бывший дом - не дом, а – пугало огородное. Делают на него фотожабы. «Приклеивают» к нему бурлаков… И это еще можно понять, но... когда зарисовывают «сажей» лицо капитану. Когда публикуют фотографии чумазых фриков и подписывают, что это русские моряки-вояки…

…Вдруг, вам становится больно. Они-то тут причем?

Я не разбираюсь в целях нынешнего похода эскадры к левантийским берегам. Не хочу знать о том, кто за этим стоит и какие у них планы. Мне не важны и не интересны ни причины похода, ни возможные его последствия (и решительно забаню тех, кто в комментариях пожелает меня просветить на этот счет).

Я пишу это только с одной целью. Высказать уважение экипажу: капитану, лётчикам, офицерам, мичманам и матросам, которые не смотря ни на что, под хохот «просвещенного» мира, выполняют свой воинский долг.