petroleroii (petroleroii) wrote,
petroleroii
petroleroii

Тихий дон


И течет бесстрастно Дон…
Размышляя над телесериалом «Тихий Дон»
Татьяна Корсакова

«Замиряться скоро ли будете? С черкесами воевали, с турками воевали – и все одно замирение вышло. А тут – мыслимое ли дело: русские православные сцепились друг с другом – и удержу нет?» - спросил Мишку Кошевого старый казак дед Гришака (актер Константин Желдин) в новом телефильме Сергея Урсуляка «Тихий Дон». И получил вместо ответа пулю. Шла смена эпох…

В детстве все мы носили красный пионерский галстук, про который поэт Степан Щипачев сказал: «Он ведь с красным знаменем цвета одного!». А про красное знамя каждому новому поколению говорили, что оно пропитано кровью борцов за освобождение трудового народа. Никому как-то и в голову не приходило, что только свежая кровь – ярко-красного цвета, а та, самая первая, самая искренняя, давно побурела, хотя и содержит в себе полную информацию о человеке, которому принадлежала. Генетическую информацию. И выходит, что не было места на карте бывшей Российской империи, где бы ни была пролита противниками в гражданской войне совершенно одинаковая с виду кровь…

И вот вновь ожило все на телеэкране в 14-серийном фильме Сергея Урсуляка. Ожило настолько непосредственно, искусно и неискусственно, что я даже написала по e-mail своей подруге в Саратов, что не могу смотреть фильм: «потому что он сделан слишком правдиво, слишком без прикрас – казачество как оно есть – и смотреть его будет трудно и ни к чему мне, которая на четверть донская казачка». Впервые, кажется, испугалась я этой правды.

Разумеется, посмотрела. И обнаружила, что за скрупулезным повторением бытовых реалий, привычек, словечек, старательным копированием говора казачества Среднего Дона в фильме просматривается не только быль, но боль и муки тех, кто не по своей воле был втянут в Мальстрим гражданской войны, кто и хотел бы убежать, скрыться, поставить в угол пику, повесить на стену шашку, бросить огнестрельное оружие в Дон, только бы не убивать своих друзей, братьев, станичников, однокашников, – да не вышло. При этом Григорий Мелехов в превосходном исполнении Евгения Ткачука вовсе не кажется ни щепкой, ни даже лодкой, втянутой в беспощадный водоворот ненависти между бывшими товарищами по играм и гулянкам.

Он казак, следовательно, с детства приучен к исполнению долга, обладает качествами хорошего воина и потому служит всегда исправно, куда бы ни кидала его судьба и воля.

Но милосердие неустанно постукивает в его сердце. Григорий, поняв, что он весь – и неизвестно, для чего! – вымазан в чужой крови, становится «неправильным» казаком, и это помогает ему остаться человеком.

…Роман Михаила Шолохова «Тихий Дон» привлек когда-то мирового читателя вовсе не в связи с присуждением автору Нобелевской премии по литературе. Присуждение произошло в 1965 году, когда Михаилу Александровичу было уже 60. А интерес зарубежных читателей возник гораздо раньше, в 1930-е, как только роман был переведен на основные европейские языки. Иностранцев, давно полюбивших Федора Достоевского, Льва Толстого, Антона Чехова и других воистину великих русских писателей, невозможно было бы провести на мякине социалистического реализма: иностранцам оказалась нужна если не «коренная русская правда», которая близка только самим русским, но, по меньшей мере, достоверность и объективность в освещении кровавой и долгой русской гражданской войны. Всё это у Шолохова и было.

Более того. Писал ведь о гражданской войне не только Шолохов. Советская молодежь, особенно из тех, что «эх, не успел на гражданскую войну – поздно родился», зачитывалась произведениями Александра Фадеева, Исаака Бабеля, Марка Колосова, Николая Островского и других. Многие из них были прямо-таки бессовестно молоды для писателей, как и сам Шолохов, – но тем свежее был их стиль и ярче, беспощадней характеристики персонажей; особняком стояли роман недавнего врача Михаила Булгакова «Белая гвардия», куда более продуманный и выстраданный, чем у юных товарищей по перу, и его пьеса «Дни Турбиных».

И все-таки была в шолоховском романе одна особенность, которой не могло быть у других, что отлично понял и кинорежиссер Сергей Урсуляк.

Это роман о казачестве. Об эталонных русских – воинственных, трудолюбивых, вольных, живущих свободно, но по традиционным строгим правилам.

Донское казачество, ставшее самым главным героем «Тихого Дона», до Октябрьской революции казалось и правящей верхушке, и революционерам, и простым обывателям неким гранитным монолитом, прочным оплотом, непреодолимым камнем преткновения для всевозможных революционных поползновений, который ну никак не мог развалиться. А тем более позволить своим обломкам столкнуться друг с другом. Но когда хоть немножко знаешь историю казачества и понимаешь, что стоит за этим определением, невозможно не понять: уж если и такое раскололось, если самые что ни на есть русские из всех русских пошли друг на друга, стало быть, дела в России действительно дошли до ручки и иначе, как жестоким «стенка на стенку», вопрос решить невозможно.

В фильме иногда мелькает слово «область». Но это вовсе не Ростовская или Сталинградская, ныне Волгоградская, области, где издавна по рекам Дон, Чир, Медведица и их притокам жили донские казаки, это никакая не губерния, а Область Войска Донского, регион отдельный и необычный. Таких казачьих войск в Российской империи было больше десяти: терское, кубанское, уральское, амурское…

Казаки, проживавшие в этих областях, считались не этносом, а сословием, они были профессиональными военными, присяжными защитниками Отечества, обладали определенными привилегиями и, главное, владели нешуточными наделами земли. Других людей, живших на их землях, казаки называли, смотря по происхождению, иногородними или хохлами, и делиться с ними землей не собирались.

Была у казаков и своя казачья демократия с выборами и дисциплиной, и всегдашнее почтение к женщине-матери, и зажиточность, ну и презрение к лентяям, конечно. Они, в отличие от других сословий России, имели все основания быть довольными жизнью.

…Отречение царя на исходе зимы 1917 года стало для казаков ударом: некого стало охранять, пропала присяга; в произошедшей позже Октябрьской революции разобрались не все казаки и не сразу, но очевидно же, что и она была не для них: казачеству было что терять, так же, как и дворянам, и буржуазии.

Но они и подумать не могли, какое огромное число казаков расстанутся не с имуществом даже, не с родными куренями – с жизнью.

По свидетельству авторов книги «Казаки», вышедшей в 1999 году в серии «Иллюстрированная история Отечества», партийный и советский деятель первых лет новой власти (в 1919 году – член Донского областного ревкома) Исаак Рейнгольд писал В.И.Ленину: «Казаков, по крайней мере, огромную их часть, надо рано или поздно истребить, просто уничтожить физически, но тут нужен огромный такт, величайшая осторожность и заигрывание с казачеством; ни на минуту нельзя упускать из виду, что мы имеем дело с воинственным народом, у которого каждая станица – вооруженный лагерь, каждый хутор – крепость».

Пожелание приняли к сведению. Гораздо раньше знакомого всем «раскулачивания» по отношению к советским крестьянам, в казачьих областях началось «расказачивание». 24 января 1919 года Оргбюро ЦК РКП(б), после обсуждения «Циркулярного письма ЦК об отношении к казакам», приняло секретную директиву «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах». В ней, в частности, говорилось: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью… Конфисковать хлеб… Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте… Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи…».

Мой дед, донской казак Василий Михайлович Мишаткин, родом с хутора Кувшинов, что неподалеку от стоящей на реке Медведице станицы Березовской, не любил говорить о политике. Но он всегда как-то безнадежно покачивал головой, когда слышал фамилию Якова Свердлова. Дед поддерживал мнение своих земляков, считавших именно Якова Михайловича инициатором расказачивания. И действительно, когда рассекретили документы, стало известно, что ту самую директиву подписал Свердлов.

Дедушка Вася – по всей вероятности, ровесник шолоховского героя Григория Мелехова – относился к тем скромного достатка казакам, которые считали большевиков борцами за социальную справедливость – видел ведь, как живет окружающая неказачья беднота. На заре туманной юности Василий даже вступил в Коммунистическую партию и как грамотный молодой казак был избран председателем комитета бедноты. Но какая-то мудрая сила толкнула его на отъезд из родной станицы. Юный красавец подался к северу, в Саратов, там быстро выучился на регента церковного хора, в селе Вязовка влюбился в хорошенькую учительницу начальных классов Соню Хрисанфову и вскоре сыграл с ней скромнейшую свадьбу; через некоторое время Васю исключили из партии как женившегося на дочери «кулака»; пошли дети; тестя-«кулака» раскулачили и сослали на Северный Урал. Обычная история в необычное время. Дед еще легко отделался – кровь не коснулась ни его, ни кого-либо из семьи. Всю жизнь он был очень надежным человеком и работником, несколько лет был в Хвалынске директором детского дома для детей репрессированных родителей, а затем эвакуированных из Минска в первые часы войны детей и подростков, среди которых, понятное дело, было очень много евреев; бабушка работала там воспитательницей. Эти еврейские дети очень любили их, после войны приезжали к нам в Саратов утешить своих педагогов в связи с гибелью на войне их сына, моего дяди, долго переписывались со стариками.

Не было у моего деда ненависти к людям, которые у Шолохова носят собирательное имя Штокман, он только недоумевал по поводу чудовищной «классовой» несправедливости, которая как раз из борьбы за справедливость и выросла, словно семена подменили.

Никто не знает, как сложилась бы судьба казака-правдолюбца Григория Мелехова с его непопулярным кредо «Надо биться с теми, кто хочет отнять жизнь». Авторы сценария и режиссер нового сериала «Тихий Дон» не одаривают его даже встречей с сыном Мишаткой. Выползая на родной берег Дона, полубезумный от кровавых ужасов войны и потери любимой женщины, Григорий видит пустой разоренный курень и без сил валится на землю то ли целовать ее, то ли зубами грызть от бессилия. В этом фильме, урсуляковском, просматривается грядущий удел Мелехова – столь ярких людей не прощали. В одноименном фильме Сергея Герасимова этой безнадежности точно не было, да и Шолохов, вспоминают, плакал от счастья, когда увидел во сне финал романа с Мишаткой на руках, слишком счастливый финал... Михаил Александрович Шолохов, хоть и старался в страшные времена с помощью самого Сталина спасать людей от репрессий, тоже ведь многого не знал.

Сравнение этих двух фильмов неизбежно. Очень многие зрители считают фильм Сергея Урсуляка более объемным и точным. Что, в общем, неудивительно. Урсуляк теперь куда больше знает, и ему всё позволено. Очень трудно, кстати, работать, когда нет ни внешних, ни внутренних запретов, когда всё определяется только вкусом и профессионализмом режиссера, и Урсуляк с этой задачей справился.

А Герасимов… Сергей Аполлинариевич жил совсем в другое время, когда слишком далеко было до трагических открытий в родной истории. У него очень красивый фильм, в меру суровый и нежный. Аксинью выбирал сам Шолохов, ее приняли и полюбили казаки. Петр Глебов был хорош, но староват – все-таки уже 42 года на момент съемок. Но такова была традиция советского кино. Персонажей словно бы специально состаривали, чтобы они выглядели посолидней.

Урсуляк в своем варианте снял, повторю словечко, «бессовестно» молодых актеров, каким был и сам Михаил Шолохов во время написания романа.

Григорий Мелехов в исполнении Евгения Ткачука именно таков, каким мы себе его и представляли. Про Дарью (Анастасия Веденская) мой дед сказал бы по-казацки: «У, шельма-а…». Две прекрасные главные героини – Аксинья Астахова (Полина Чернышова) и Наталья Мелехова (Дарья Урсуляк) – спорят между собой не только как соперницы по сюжету, но и как актрисы, и еще неизвестно, выигрывает ли талантливая, но совсем еще неопытная в житейских страстях Полина. Праведна и по-своему, по-матерински, прекрасна Людмила Зайцева в трагическом образе Василисы Ильинишны, а Сергей Маковецкий в роли ее экранного супруга Пантелея Прокофьевича превзошел сам себя в казачьей живости изображения. Они словно бы не играют, а проживают эти жизни на сломе эр. Не случайно внук М.А. Шолохова, директор музея его имени, А.М. Шолохов в интервью «Комсомольской правде» после окончания показа сериала С.В. Урсуляка заметил: «Меня проняло. …Ничего подобного за последние годы я не помню».

…Скромная, степная, русая природа Придонья с ее седыми осокорями и редкими золотыми березами по берегам рек, то зимняя, то весенняя, то осенняя, но редко – зелено-летняя, великолепно снятая оператором Михаилом Сусловым, становится в фильме величественной, мощной и словно бы укоряющей людей своей привычной, милой красотой:

- Что же вы делаете-то со своей жизнью? Почему не слушали своих стариков, которые зря гутарить не будут?

Но удивленно молчат казаки, пораженные количеством пролитой родной крови, и замолкают навсегда, унесенные равнодушным потоком эпохи.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments